«Пришлось нам, получается, убить Сеню». Российский солдат рассказал, как выживал в пехотном штурме, в подвале и застрелил сослуживца

Российский военнослужащий Данил сейчас находится в украинском плену. До этого он два месяца провел в штурмовом подразделении пехоты. О том, как их с сослуживцами отправили в село под Волчанском, как приходилось прятаться в подвалах, как они там пили, а затем перестреляли друг друга, россиянин рассказал корреспонденту «Новой газеты Европа».

Дмитрий Дурнев, готовивший этот текст, представился своему собеседнику журналистом «Новой газеты Европа». Российский солдат сообщил, что дает интервью добровольно. Дурнев также уточнил, осознает ли тот возможные последствия публикации: пленный подумал минуту и равнодушно сказал, что фамилию его можно и убрать, скорее для родни, а командование и так в курсе ситуации: им докладывали. Редакция «Новой газеты Европа», ознакомившись с материалом, пришла к выводу, что рассказ о расстреле российских военнослужащих (фактически признание в преступлении) и данные о том, как войска РФ ведут пехотные штурмы, обладают общественной значимостью. Руководствуясь этими обстоятельствами, мы приняли решение опубликовать этот материал.

Данил — невысокий 24-летний человек со смешными оттопыренными ушами, очень худой и бледный после нескольких недель вынужденной голодовки, — сидит передо мной на стуле в плохо подходящих друг к другу спортивных штанах и теплой пайте.

— Ваши [украинцы] дали мне эту одежду, с моей ничего уже нельзя было сделать: мы два месяца не мылись и не могли стираться, — буднично объясняет он.

Два месяца — с 17 февраля по 17 апреля — Данил провел в штурмовом подразделении российской пехоты. Теперь мы встречаемся в маленьком городке Харьковской области на пятый день его плена.

Война идет уже 12 лет: когда ты в ней живешь, поневоле обрастаешь сотнями контактов и тысячами мимолетных, но надежных друзей. Один такой военный друг, еще из 2015 года, который сейчас воюет на Харьковском направлении и иногда сталкивается с военнопленными, позвонил мне апрельским днем и рассказал: «У нас в Харьковской области в селе Графское под Волчанском сдался россиянин, который прошел туда в ходе штурмовых действий. У них была группа из шести человек, они пили и перестреляли друг друга. Он хочет выговориться».

У нас есть имя и фамилия Данила, его фото и видео и даже телефон матери: по его просьбе я сообщил ей, что ее сын жив и когда-то обязательно вернется домой, в родной поселок возле Читы. Многое из того, что Даниил рассказывает о своей гражданской жизни, «Новой-Европа» удалось подтвердить с помощью утечек и открытой информации. По просьбе парня мы не пишем его фамилию, но к публикации своей истории, имени и позывного он отнесся спокойно: по словам Данила, командование в курсе всего, что с ним произошло, они докладывались по «радейке» все время штурма. Возможно, это самое удивительное в его рассказе: кровавый хаос российского пешего наступления относительно управляем, своеобразно организован и отслеживается командирами как сверху, с дронов, так и с помощью радиосвязи.

Данил родом из Забайкалья, его отец с 12 лет не жил в семье — пил и «калымил», как говорит сын; у солдата есть младший брат, родившийся от другого отца. В своем поселке Данил окончил девять классов, а потом железнодорожный техникум. В 2022 году сделал карьеру на строительстве железной дороги — Данил специально подчеркивает, что строили ее для китайцев и с китайской колеей, чтобы можно было завозить грузы напрямую. Из разнорабочего вырос в техника; платили сытно, 80 тысяч рублей в месяц, — по местным меркам приличные цифры.

По словам Данила, в Иркутске, где он жил и работал в последнее время, на него хотели «повесить статью» о распространении наркотиков: он не скрывает, что принимал их раньше, и говорит, что уже имел несколько условных приговоров. Узнав о новом деле, он срочно уехал в Санкт-Петербург, где через знакомых сделал себе «направление» в артиллерию, с которым поехал в Белгород и там заключил контракт. Служить Данил начал в конце августа 2025 года, в 60-м самоходном артиллерийском полку.

«Пока в свой экипаж не попал, с нас брали по десять тысяч рублей в месяц с зарплаты»

— Много денег вам за контракт в итоге дали?

— Два с половиной миллиона (33,5 тыс. долларов). Где-то миллион семьсот отправил маме, а остальное на карте оставил: что-то девушке своей отправлял, что-то потом на позиции тратил.

— А как девушку зовут?

— Алина, молодая она еще — 16 лет. Учиться хочет — на туризм собирается. У нее родители тоже такие: сидели за распространение, и мама сейчас сидит, а отец пошел на войну и погиб где-то на Запорожском направлении.

— Что вы делали в артиллерии?

— Моей обязанностью было следить за гильзами: зимой, когда наледь на них образуется, надо, чтоб они чистыми были. Стояли мы в Шебекинском районе, не в Украине, в Белгородской области. Стреляла наша пушка — «Гиацинт-Б» — на 27 километров, в зависимости от снаряда («Гиацинт-Б» — самоходное орудие калибра 152 мм, производилось в СССР с 1976 года. — Прим. ред.). Ну и всё сами. Со мной в экипаже было еще двое «молодых» (новоприбывших. — Прим. ред.), Рыбак, старый, и командир — Седой. Там мой позывной был Дым, а сейчас прицепилось из песни, и в пехоте я был уже с позывным Хасл. Даже не знаю, что это [слово] значит: поди, английский какой-то. Оно много где встречается — и в английских песнях, и в наших.

— Пушка же здоровая, а вы худой. Как снаряды ворочали?

— На снарядах другой человек был, здоровый, Ванек, друг мой. Я на гильзах был — они полегче, килограммов, может, 26, а снаряд — уже 40−42.

Стреляли мы, может, раз в день. Приходили координаты: выстрел, другой, а потом могло и затишье быть на неделю. Такая вот жизнь, дают координаты, наводчик наводится, и тебе говорят, какую гильзу давать — из партии или «говно».

— В смысле «говно»?

— Как объяснить… Вот есть у нас гильзы с номером 12−12, их 12 штук — это партия, они стреляют и летят примерно одинаково, все точнее. А еще лежит одна гильза с номером 13−13, не из партии попалась — это «говно». Если несколько раз надо стрельнуть, берешь из партии, когда один раз всего — берешь «говно». То есть приезжает партия гильз, и я ее сортирую: по нумерации, год выпуска смотришь, есть еще разница по «плюсам» и «минусам» — весовой знак, как мне объяснили. У гильз еще меряется температура для точного выстрела — спрашивают температуру заряда.

У меня блиндажик был, если он протекал, на линзах наледь образовывалась, а этого не должно быть. Еще рядом с пушкой ящики такие были вкопаны — там у меня лежала под рукой партия гильз и пара «говна», на все случаи. И у Ванька снаряды тоже напротив пушки были. Командир, Седой, принимает координаты, записывает их в тетрадку, по радейке общается — есть выстрел, нет? Наводчик наводит, мы закидываем гильзы, пятый парень помогает Ваньку закидывать снаряд. Орудие было у нас залатанное, заваренное, лотка не было — обычно там лоток идет, чтоб снаряд туда ложить и заталкивать потом, а мы просто так заталкивали, руками. Досылателя тоже не было, отломан он был давно — в качестве досылателя у нас была простая палка: на конце тряпки намотаны и скотч сверху.

— Вы сразу в этот экипаж попали? Или была какая-то подготовка?

— Я курс молодого бойца нигде не проходил — ни в артиллерии, ни в пехоте. Сначала строил там все, куда пошлют. А потом в артиллерии было что-то вроде стажировки: повезли меня пожить в расчете самоходного орудия, посмотреть, как там все устроено. Но они не выезжали, не стреляли.

То есть я полтора месяца побыл на КП [командном пункте] на стройке, потом дней десять на стажировке и потом в свой расчет уже попал. Начали строить свою позицию, потом прилетел дрон, и нас сразу переместили. Стали строить другую позицию — и уже оттуда начали регулярно работать. А пока в свой экипаж не попал, с нас, молодых, брали по десять тысяч рублей в месяц с зарплаты, просто офицерам, — они не говорили, на что это тратится.

Орудие одно на позиции, мы одни, получается. И всё сами. Нам ничего не выделяли просто. Капонир вырыть — у местных экскаватор нанимали, в 60 тысяч рублей обошлось. Смазку зимнюю для пушки доставали сами. Банник (атрибут для чистки пушки после выстрела. — Прим. ред.) наш товарищ нашел и заказал в интернете, 8000 рублей (чуть больше 100 долларов) стоил. Не сам банник, а вот эту щетку на конце для чистки ствола — остальные палки железные у нас были.

— Как на позиции была жизнь устроена?

— Готовили себе сами, заказывали у местных таксистов: один привоз стоил 6000 рублей (80,5 доллара) плюс цена заказа, конечно. Заказывали разное — кто-то мясо себе просил, мариновал, жарил. Блинчики заказывали, фрукты каждый себе, потом считались. Как-то так сложилось: на стажировке я был в расчете, где все на толпу заказывали, на всех. А у нас из-за Седого и Рыбака было все порознь. Седой — он типа спортсмен, ему вот это все — майонез, чипсы, сладкую воду — не надо. Они отдельно заказывали и варили каждый себе что-то. А я с пацанами иногда мог что-то вместе делать: яйца жарил, супы готовил, лапшу сам делал к супам, вкусно получалось.

Кухня у нас была не в блиндаже, а на улице, в постройке такой, типа шалашика, — ну, тент сверху натянут. Зимой там желание готовить уже всякое отпадало: вскипятишь быстро чайник, доширака заваришь, и все.

— По вам не били?

— Нет, только «птички» [дроны] прилетали, смотрели на нас. Потом, когда меня уже перевели, эту позицию другим должны были передавать, и птичка в пушку прямо прилетела.

«Проводник раненому кричал: „Если ты не перелезешь, сейчас толкну тебя вниз и утонешь на х*р!“»

— Как получилось, что вас перевели?

— Я с командиром поругался. Седой обзывался всякими словами, на нас с Ваньком замахивался, долбо**ами называл. У нас комбат как раз сменился, я написал ему в Telegram, мол, можешь перевести меня в другой расчет? Он там же ответил: «А что такое?» Ну я ему всю эту ерунду описал, что и едим порознь, и все такое… Пожаловался. Он мне ответил тогда, чтоб я договорился с командиром другого расчета, что он не против меня взять.

Я начал писать всем, пошел от этого шум, меня вызвали на КП, Седого тоже: «Что там у тебя за дедовщина?!» Комбат мне начал говорить, что наш командир расчета много кого не устраивает не только из-за меня, но и из-за того, что он много требовал у начальства, — воды там больше, баню чтобы устраивали. Они не сильно любят, когда требуют.

— То есть не такой и поганый был командир?

— Ну да. Так-то с ним нормально жилось, зла на него не держу совсем, просто хотел вот перевестись, а получилось, что перевелся в пехоту. Из батареи нас троих отправили: Седого, Рыжего и меня. Меня с сумками старшина на машине повез куда-то, и я оказался в месте, где всех нас передавали в другие части.

У нас был в подразделении [в артиллерии в первый месяц] парень, который что-то около миллиона заплатил за попадание в артиллерию, но он потом пошел с одним интернет тянуть и болтать начал, что ему пофиг всё, и комбат в том числе, умный типа был. Так его тоже в пехоту отправили, знаю, что он погиб в Волчанске.

В 82-й пехотный полк страшно было попасть. У нас все о нем так говорили как о месте, куда ссылают типа в наказание. Не выполняешь приказы, не слушаешься — тебе говорят: «Смотри, поедешь в 82-й полк, на Волчанск!» [Вот я туда и попал.]

— Как начинался ваш путь в штурм?

— Привозят тебя на пункт дислокации, все вокруг его называли РС. Было нас четверо, двое из артиллерии, еще двоих тоже перевели из-за проблем с командованием. Кто-то кого-то на х*й послал, извините, из песни слов не выкинешь. Один нож в ногу воткнул кому-то — поссорились, и его перевели. Парни не такие, как я, — побольше! Один был то ли киргиз, то ли узбек, гражданства российского у него не было, говорил: вот год отслужит — и всё, отпустят уже с паспортом.

Привезли нас и повели в класс, в блиндаж такой, с партами, стульями. Дали анкеты, чтоб писать, кто мама, кто папа, — с номерами телефонов. Мы там дней десять пожили до штурма. Под надзором нас держали, охраняли. Ходили со старшими в столовую, двойками. Ну, гречка, суп — обычно, нормально кормили. Дней десять так жили, а потом все просто. Приходит старшина Федя: «Хасл, Липа, пойдемте!» Никто тебе не говорит про атаку. Все вещи мои, с арты приехавшие, — одежда, спальный мешок — остались там, наверное, их и разобрали уже.

— А двойки как собираются? Напарник — это твой знакомый, друг?

— Нет, как попадется. Сперва парень со мной был с позывным Липа, с Липецка вроде, поэтому и позывной такой. Рассказывал, что пошел на войну, потому что у ребенка онкология, много денег надо было найти.

Нам с собой в атаку дали все готовое. Это такой стандарт для штурма: одежду ношеную, но стираную, моего размера, еще в рюкзаке одежду, еще ботинки, просто привязанные к рюкзаку. Одежда запасная не в пакетах, когда через речку шли — вся намокла.

Еще тебе дают сухпаек, один обычный суточный на двоих делят, одному в рюкзак газовую горелку, а другому — два газовых баллона к ней. Потом каждому по три бутыли полуторалитровые воды, две гранаты, автомат, три магазина, рассыпухой патроны — три упаковки по тридцать штук у меня было.

Рюкзаки уже собранные, добавить ничего нельзя, со стандартным набором для каждого в паре, но зависит набор от того, кто старший, кто младший. У старшего еще и «вынос» — удлинитель антенны для рации. У младшего — батареи для рации.

— Знаете, я этого не понимаю. Вот вас держат под наблюдением, а потом дают оружие и отправляют куда-то, практически на смерть, без офицеров, командования, малыми группами, — и вы вроде как спокойно сами идете…

— Ну нет, не так, с сопровождением поначалу идем, этапами. Нас до первой точки водитель довез на квадроцикле вообще. Потом я Липу потерял: его оставили на эвакуации раненых, он здоровый был, высокий, сильный. А мне дали деда [с позывным] Поляк. Он неделю на точке эвакуации был, его обратно отправили, потому что старый, негодный, — ему лет 50, может, 55. Но в итоге заменили мне Липу на него и снова отправили в штурм. Рюкзак ему мой отдали, а мне Липы дали, с рацией, — я вроде как за старшего стал.

— Когда это было?

— 17 февраля нас отправили на штурм, и в ночь на 18-е я уже чуть не утонул в Северском Донце, хотя он там не такой глубокий вроде. Нам навстречу «трехсотого» [раненого] переправляли, помню, ему проводник кричал: «Если ты не перелезешь, сейчас толкну тебя вниз и утонешь на х*р!» У нас тоже проводник был, переправлял через реку, там другой встречал и снова вел нас. Все недолго: второй [после квадроцикла] с нами часа полтора был, третий шесть часов где-то вел. А потом уже сами.

— Проводники смотрят, чтоб вы не смылись никуда?

— Наверное, да. Мне рассказывали потом, что одному вообще хотели колени прострелить из-за того, что он не идет! Но со мной такого не было, я сам шел нормально.

Мы прошли с Поляком три точки и на четвертую уже шли без проводников всяких. Когда выходили, его «задвухсотило», деда.

— Как случилось?

— Сбросом. Шли мы ночью под панчами — как это правильно называется? — одеяла такие антидроновые. Потом слышим, летает сверху что-то — «Мавики», «Баба-Яга», может (речь о разных типах дронов. — Прим. ред.)? Я доложил по рации, что вроде «Баба Яга» летает, мне говорят: «Сидите тихо!» Мы сидели под деревьями практически рядом — и прилетело в деда, чего-то оторвало ему, ногу или руку, я не знаю. Сильно взорвалось, я маленький осколок в ногу получил и испугался, убежал от дронов этих…

«Шах сказал, что убил Емелю. А Сеня убивает Шаха»

— Один остались?

— Нет, Сеню потом встретил. Я его знал по РС, а тут уже в блиндаже был, на краю леса, вроде как на позиции. И у него «трехсотый» тоже был. Он его сам, правда, в ногу подстрелил. Как он говорил, они искали этот блиндаж, он напарника потерял, а тот потом резко появился — и он, по ошибке типа, стрельнул… Сеня такой тоже был: говорил, что он с «Барса», все запугивал тем, что вроде убил человек сто пятьдесят.

— Этот блиндаж уже в селе был?

— Нет, до Графского еще километра четыре-пять надо было идти, пробираться. В лесу был блиндажик. Лес такой, и по нему ходят-бродят наши группы — через нас. Этот блиндажик две прошли. У Сени были проблемы с едой, он говорил командирам, просил посылку, и вот они навели на него одну группу: они гречки немного принесли, вроде как передачку.

— Часто вы получали посылки в штурме?

— Нет, в блиндажике это один раз случилось. А вот потом, в Графском, было такое. Никаких тебе квадрокоптеров, FPV-дроны просто прилетали куда-нибудь на точку во двор и разбивались, разлеталось это все. Обычно отправляли квадратные пачки каши — рисовая там, рагу. Но при прилете они ломаются: очень сильный удар, когда дрон падает. На один дрон могли повесить банку тушенки, два «Роллтона», четыре шоколадки, пауэрбанк и эту квадратную кашу плюс сигареты — ну и все, в принципе. Такая вот посылка.

— Как вы попали в Графское?

— Приказ получили, координаты дома, который занять нужно. Ночью вдвоем пошли, нашли. Дом такой — с печкой, две кровати, не очень большой. И еще пристройка. Было очень страшно: не понимаешь, куда идешь, зачем идешь. Поляка убило вообще так, а когда у Сени в блиндаже были, нас минометом обстреливало, стало совсем страшно. Уже после речки страшно стало…

Побыли мы в этом доме с Сеней три дня и попробовали в соседний пробраться — поискать провизию хоть какую. А в том доме ребята оказались, пара, что к нам в блиндаж заходила: Емеля и Шах. Ну и получается, у нас была какая-то еще еда, у них было вино, а еще печка газовая. У нас в доме нашли газовый баллон, соединили — смогли варить еду, мы в их доме нашли сгущенку, гречки немного, что-то еще. Начали разговаривать, есть как-то вместе, и Шах рассказывает: он в Вагнере был, никого не боится, сейчас понемногу пойдем по домам, будем искать еду… Он опытный такой был.

Они с Сеней пошли по домам и нашли еще двоих — Кита со Шмелем, а они как раз голодные были, но принесли огромную такую бутылку домашнего вина. Ну и так напились немного, стали через рации включать музыку, орать, а Емеля стал говорить, что тихо очень надо сидеть, прятаться.

Тут Шах начинает кричать, что он ничего не боится, и стреляет с автомата просто по стенам, в окно — просто голову ему оторвало. Мне это не понравилось совсем, я выбрался и ушел в свой дом, а со мной Кит со Шмелем. И в том доме мы дальше стрельбу слышали.

Потом в наш дом вернулись Сеня и Шах — вдвоем и с бутылкой. Шах что-то начал газовать на Шмеля и ругаться [по рации] с командиром вроде как нашим, с позывным Комета, ахинею нес всякую: «Я сижу под деревом! Я тебя найду!» Потом с Китом начал ругаться, ну и все — Сеня убивает Шаха этого.

— Почему?

— Видимо, потому что решил, что тот убьет Кита. Я рядом с ними сидел — по ходу, Шах сказал за столом, что убил Емелю, — а тот был его «двойка». А Сеня, получается, уже моя «двойка», убивает его. Ну и все — оттащили мы тело этого Шаха в пристройку. Потом Шмель рассказал, что Емеля лежит в соседнем доме, его тоже надо прибрать…

— Крыша не ехала?

— От этого всего? Ехала, не понимал, что вообще вокруг происходит. Мы в итоге после этого переехали вчетвером во вторую секцию [соседнего] дома и там недели две жили. А потом Сеня опять пьет с Китом, не знаю, что у них там получилось, я спал в тот момент, проснулся от автоматной стрельбы. У Кита рана, Сеня ему ногу прострелил — говорил, что тот ему угрожал. Ну и все, прострелил, а потом перебинтовал, за ним ухаживал, рана не такая, чтоб сильная, можно было выходить…

Потом все обычно так же шло. Мы искали еду, бегали в темноте в основном по подвалам, нашли хороший подвал, в котором нас потом и в плен взяли, — ой, там много было еды! Тушенка была, мешок почти! Очень вкусная была свиная тушенка, а еще в банках эта — «Ква-со-ля»! (Даниил с непередаваемой интонацией говорит об этих украинских консервах, как будто о райском нектаре. — Прим. авт.) Ветчина непонятная — там на английском было написано. И целый ящик лапши!

Воды не было, а вино было. В этом подвале под второй секцией дома мы нашли флаконов пять больших таких, литров по 50, наверное, — вот такие они были (показывает), просто огромные емкости. Домашнее, градусов 13.

Ну а потом Сеня начал ворчать, что Кит снег не собирает, по радейке не говорит, ничего не варит…

— Зачем снег убирать, это же демаскирует?

— Воду пить же надо, откуда ее брать? Дронами ее не наносишься, она тяжелая. Демаскирует, конечно, но что делать?

И потом, получается, пьяный Сеня убивает Кита. Тот сидел на стуле, просил: «Не надо!», а Сеня невменяемый Шмелю автомат тыкал, чтоб тот убил. А потом расстрелял его все же сам. П***ец какой-то!

«Мне „трехсотый“ сказал: „Скорей бы уже умереть, подза***ло это все!“»

— Вы убитых не хоронили?

— В вагончик унесли — он рядом был. Нет, не закапывали мы их, хотя их забирать-то никто не собирался, у нас же там ни эвакуации, ничего такого не было. Мы еще когда с Поляком шли, там [в лесу] в районе недели лежал «трехсотый» — уже все, умирал. Помню, он мне фразу сказал: «Скорей бы уже умереть, подза***ло это все!» Он очень тяжело ранен был, идти не мог, и никто не собирался его эвакуировать, он просто лежал, никто его не кормил — мы с Поляком дали ему галет и немного снегу растопили.

— Он не сказал, как его зовут, не просил сообщить родным о его участи?

— Нет. И он, и мы понимали, куда мы идем, какие там имена, звонки…

— Как вы жили дальше в Графском?

— Да так и жили: Кита убил Сеня, перетащили его в вагончик, и пошла жизнь втроем — недели, может, две где-то. А потом Сеня начал говорить уже на нас, что мы никчемные, недостойные, боимся всего… А еще бредить начал, что надо штурмануть орудие какое-то, дома захватить, людей еще найти. Говорит, если не мы их, то они нас! Такое понес…

Я ему отвечал: у нас еды так много сейчас есть, все ж нормально! Надо тихо просто пересидеть в доме, дождаться, пока нас заменят, может быть.

— А меняли кого-то вокруг разве?

— Мы так думали. Мы радейку слушали и думали, например, что поменяли Снегиря. У него ноги были отморожены, он говорил, что одну уже не спасти, только отрубить, а вторую по-любому нужно спасти попробовать, он очень просил.

Пришлось нам, получается, убить Сеню. Ну, чтоб он нам не угрожал, не направлял на нас автомат — он по пьяни просто начал стрелять по стенам.

— Как убили?

— Я его убил из автомата, когда он спал. Шмель подумал, что в окошко опять стреляет он, а я к нему подошел, говорю: «Дай еще рожок, я его достреляю!» — очень злые мы на него были, что он на нас такое говорил. Но Шмель мне не дал рожок, говорит: «Он и так умер!» — все, перетащили мы и его в соседнюю комнату, а сами закрылись в подвале и сидели там недели две тихо. Там была еда, радейка работала, и мы выходили только, когда нам посылки отправляли. От разбитых дронов с предыдущих посылок мы к тому времени насобирали аккумуляторов для дронов, круглые такие батарейки, и сделали зарядку для рации.

Все вроде было хорошо, а потом пришла ваша [украинская] группа. Мы хотели сдаться, но побоялись кричать. А ваши кричали наверху перед домом: «Открывай!» Кричали бы: «Сдавайся», мы б сдались еще тогда! Они зашли, потом взорвали дверь уже в нашей секции дома, сначала ту секцию проверили, где Емеля лежал, а потом нашу секцию. Никого не обнаружили, но следы житья были — кастрюли там. Хоть мы уже там не жили, а в подвале прятались.

— Ну, выходили же, умывались как-то, например?

— Да нет, мы просто сидели в эти последние недели в подвале, там не до умывания было. Страшно настолько, что капец! Ну и все — они подожгли дом, и, когда подвал начал заполняться дымом, мы начали понимать, что все: или задохнемся, или надо сдаваться. Мы покричали вроде, что сдаемся, а нам никто не ответил: видимо, ушли они просто.

Мы как-то выскочили из подвала, Шмель только схватил рацию и две батарейки. И все — мы покинули этот подвал. Все, что у нас было, — вся амуниция, шесть автоматов, двенадцать магазинов, еще одна граната у нас была, батарейки все, еда вся — все в этом подвале потом благополучно сгорело.

Перебрались мы в подвал другой, мы его бэпээлашным называли, потому что, когда мы обыскивали все вокруг, в нем нашли части от дронов. Прожили там около двух недель. Первые два дня просто лежали — мы же столько потеряли. Там в подвале только «закрутки» (стеклянные банки с домашней консервацией. — Прим. ред.) [оставались], и то просроченные, мы их ели как-то.

Последняя неделя была самая плохая: мы практически ничего не ели. Перехватывали посылки наши, потом плохая погода пошла — собирали дождевую воду и ее пили. Помню, только кофе у нас оставалось, добавляли туда: с кофе попьешь водички — и уже вроде лучше! Я тогда сообщение девушке записал, что, наверное, уже не выберусь, что совсем плохо.

— А вы могли оттуда как-то с близкими общаться?

— Можно было по рации что-то типа голосового письма наговорить — нам обещали передать это домой.

В общем, еды нам не могли туда скинуть, ваши группы у нас ее перехватывали.

— А боеприпасы, оружие?

— Отправили нам три гранаты — и все. Оружие никак не могли они доставить с помощью FPV-дрона. А потом пришла группа ваша. Мы сдались в плен.

«У всех наших была задача одна — просто прятаться»

— Как это было?

— Они, видимо, мимо нас ходили много раз и не замечали — там окошечко такое небольшое, и через него видно, что много накидано картонных коробок, частей дронов всяких, а люк внизу не сильно заметный. Мы тихо сидели. Но они, видимо, увидели люк все же. Решили открыть дверь, а она была закрыта с нашей стороны. Шмель меня разбудил: «Кто-то ходит! Кто-то ходит!» По ходу, говорит, дверь нам кто-то ломает. Я первый выхожу и говорю: «Сдаюсь! У нас нет ничего — ни автоматов, ни оружия! Ничего нет!» Они мне кричат: «Выползай, выползай! Быстрей, быстрей!»

Мы выползли, нас связали, они подвал осмотрели и повели.

— Сколько вы к тому времени не мылись?

— Очень долго, все время, что шли, — все два месяца, с речки.

Потом привели в их дом и там накормили. У них там гречка была, сосиска — очень вкусно! Еды у них было много там, не то что у нас. Обидно — все, короче, у них было: и вода, и кофе, и чай, нормально они жили.

— А вы слышали за эти два месяца перестрелки какие-то, звуки боев, штурмов? А то такое ощущение по вашему рассказу, что все прячутся.

— Да, так и есть, все прячутся. У всех наших была задача одна — просто прятаться пока. Стрельбу слышал, но одностороннюю: знаете, как по дронам бьют? Прилеты еще, сбросы — слышали. А так тихо.

Командиры нам говорили: «Сидите тихо!» И я все время просил, чтоб все сидели тихо, отбивали обстановку только: «Три-пять-восемь» — это значит, нормально все у нас.

Еще была такая: «Обстановка сто!» — это тоже про «нормально». Но из-за Сени мы перешли на вот это «три-пять-восемь» — наверное, «барсовская» какая-то движуха, не знаю.

— А вы докладывали командирам про гибель сослуживцев?

— Да, Сеня доклал, что Шаха убил. Потом Шмель доклал, вернее, его Сеня заставил доложить, что Кит ушел куда-то и не вернулся. И я доклал, что убил Сеню.

— Про причины говорили?

— Сказал, что он напился и начал мне угрожать. Ничего не сказал мне командир Комета, просто промолчал.

— Вы пятый день в плену. Думаете об обмене?

— Не знаю, мне говорят тут, что могут отправить обратно в штурм без автомата. Объяснили, как в следующий раз надо сдаваться, — выходить под «Мавик»: если берут пленных, то, может, и возьмут. Честное слово, такая ситуация, что не знаю, как с нее выбираться.

На середине нашей беседы я вдруг подумал, что парень этот наверняка если не голодный, то сладкого не видел долго, а у меня в рюкзаке должен был лежать батончик халвы на стевии. Я предложил ему этот батончик, а потом внезапно не нашел его: он остался в моей машине, в Харькове. Было очень неловко.

Когда разговор закончился, я пошел в магазин и купил плитку шоколада, а потом к ней связку бананов и пару пачек сигарет «Парламент» — все это передали при мне в руки пленному. Военный, который его привез, как-то странно на меня посмотрел — он тоже был на войне с 2014-го, мы успели это и еще многое обсудить.

Он помолчал, а потом вдруг выдал:

— Ты знаешь, я их тоже пытаюсь все время понять. У меня пленный тут был недавно, я ему говорю: «Как ты шел? Я весь твой путь в оптику [дронов] прощупал, видел — там тел шестьдесят ваших вдоль лежит, разной свежести, и мимо каждого мертвого ты прошел и продолжал двигаться — почему?!» А он мне отвечает: «Страшно мне было, накажут!» У него ж автомат, три рожка, две гранаты, нож — чего он вдруг так боится начальства, что тупо идет на смерть?!

Маме Хасла мы написали, что он жив, в Telegram, не с российского номера. Она прочитала и отвечать не стала. Тоже, наверное, страшно.